 |
|
→ Главная → Проза → Сказки → Ссылки |
Нерон, здравствуй! Повесть. Глава 3Проолжение. Начало. Нет, я не ленился, я вкалывал. В библиотеке меня уже считали своим. Самое главное – архив. Я на полную катушку использовал предоставленную мне как сотруднику научного института возможность копаться в сейфах секретного архива. Вот теперь-то я окончательно установил, что многие благие деяния Нерона, как-то, отмена обременительных податей, сокращение награды доносчикам, раздача беднякам безвозмездно денег утаивались, будто их и не было вовсе, в ход же пускались всевозможные клеветнические измышления. Наконец я достиг такого уровня в научной подкованности, что мог повести ответственный разговор с драгоценным шефом, Семеном Семеновичем Балабухой. К тому времени я убедился, что он не такой хам и горлохват, каким показался мне при первом знакомстве. Милый, спокойный человек – вот что такое Балабуха. На службе он стоически высиживает положенные часы, попивает жиденький чай из красивого термоса. Он что-то выводит медленно пером на бумаге и мурлычет себе под нос мотивчик из мультика. миляга! В науке на роль невтонов-платонов не претендует, но упорства и последовательности ему не занимать. Со студенческих лет гложет гиганта древности Атиллу. Выращивает репку одну, но большую-пребольшую. Меня Балабуха зауважал, как только убедился, что в институт я определился не штаны протирать, что не щажу себя в кропотливой научной деятельности, проявляя завидную трудоспособность. Так-то оно так, и все же сомнения меня одолевали. Ведь правильному Балабухе и в голову не могло придти, что я занялся перелицовкой Нерона, превращая его из отрицательного в положительного гиганта. Не догадывался мой смиренный начальник, что его подчиненный, старательный крючкотвор-замухрышка, осмелился на столь дерзкую затею. Тянуть с признанием было нельзя и вот наступил решающий час, когда я вполне открылся Балабухе. - Пришло время, Семен Семенович, - так начал я несколько торжественно, - восстановить попранную справедливость. Император Нерон… О, самые худшие мои ожидания оправдались! - Как вы могли?! Как посмели?! – и пошел, и пошел громыхать. – Пока я заведую отделом, - проговаривал Балабуха, весь залившись краской, - ваша галиматья не пройдет. Святую науку позорить не поз-во-лю! Волей-неволей пришлось вступить с начальником в длительный словесный диспут. - Гении, подобные Нерону, - проговорил я негромко, но веско, - рождаются раз в тысячу лет. Наиболее проницательные современники видели в Нероне второго Александра. А как его любила армия. Чернь, зная баснословную щедрость Нерона, встречала его с ликованием. «Любимый император Нерон» - вот как его звали. - Что за вздор вы несете! – возопил Балабуха. – Каждому школьнику известно, что Нерон – это попрание в законе, деспотизм, убийство тысяч ни в чем не повинных граждан, изнасилования, грабежи… - Зачем так категорично? – возразил я мягко. – Да, некоторые историки говорят о разнузданности Нерона, особенно в ночное время, но ведь известно, что были такие проходимцы, что творя преступные деяния, выдавали себя за Нерона, чтобы вернее опорочить императора. - Ваш Нерон – мерзейшая тварь, кровавый изувер. Он отравил брата Британника, а затем приблизил к себе таких злодеев, как Тагеллин, Анникет и с их помощью расправился с родной матерью, отправил на тот свет наставников Бурра и даже великого Сенеку!.. - Нерон оклеветан, Семен Семенович! Мне не без труда удалось выяснить, что мать императора Агриппина, жестокая и развратная женщина, имела много врагов, они-то с ней и расправились, а свалили злодеяние, конечно, на Нерона. То же было и во многих других случаях. Да, порой Нерону приходилось быть жестоким, факт бесспорный. Но такое было время. И скажите мне, уважаемый Семен Семенович, чем лучше Нерона другие властители древности? Блистательный Август пришел к власти, пролив реки крови. Александр Македонский убил своего верного друга Парменона, затем его сына Филота и заколол копьем Клита. Сулла утопил Рим в крови. А Цезарь, которого мы до сих пор превозносим до небес, выставлял на гладиаторские бои за один раз по триста пар! Это каково? - Нерон – грязный развратник, растленный тип, - не сдавался Балабуха. – Он отнял жену, красавицу Юнию, у Тита… Как его Педия Сервилия, а затем еще и у сенатора Кассия Скрибония эту, как ее? Знаменитую красавицу Секстилию… - Что за глупости! Семен Семенович, я вас не узнаю! К моменту знакомства с этими женщинами император уже позабыл о постельных утехах. Об этом вы можете прочесть не только у Гая Гнуса Аписа, но и у Мулия и даже у Везулия Продула… - Так что же, сведения о развратном поведении Нерона – выдумки? - Балабуха побогравел. Сейчас объясню. Как известно, Нерон был замечательным драматургом и актером. Персонажи его пьес не всегда вели себя прилично, а глупая публика, видя своего любимца Нерона в роли прелюбодея, полагала, что всё, что творится на сцене, - правда. Вот вам главный источник мифов о Нероне-развратнике, и притом, я же не говорю, что Нерон был святым. Да, он увлекался, порой терял чувство меры. А как, скажите, вели себя его великие современники? Чем лучше Нерона лысый любодей Цезарь, которого Курион Старший назвал мужем всех жен женою всех мужей? А что вытворял Тиберий, Гай Калигула, Домициан?! - Нерон – символ беспримерной жестокости, - упорствовал Балабуха, - там, где он проходил с полчищами грязных разбойников, оставались сожженные, залитые кровью города, горы трупов, гигантские пирамиды, сложенные из отрубленных голов! - О, боги! Какой же это Нерон? Вы, Семен Семенович, спутали его с Семьянином, которого перелицовывает сейчас наш институт. Нерона же вообще не привлекали поля сражений. Он прославился как мудрый политик, поэт, драматург, артист. Это личность богатая, многосторонняя я бы назвал его предвестником титанов эпохи Возрождения. - Ишь, куда вас занесло, Емандуров! Нерон – пигмей, мразь, злодей! Какие-такие великие дела могло совершить это ничтожество? - Нерон – великий государственный деятель, великий гуманист, - проговорил я, стараясь сохранить душевное равновесие. Возьмите хотя бы его отношение к Востоку. Как и великий Александр, Нерон пришел на Восток не с целью его порабощения. Его идею, ее величие никто не посмеет отрицать. Восток оценил эту плодотворную идею. Ведь не случайно после трагической гибели Нерона в восточных провинциях появились один за другим три Лже-Нерона. Массы шли за ними, борясь с кровавым деспотизмом Рима. Именно Нерона народ сделал знаменем борьбы с тиранией. А вы… - Рассказывайте мне сказки! Ваш Нерон беспредельно жесток и он творил такое… Тут я не выдержал и неожиданно для самого себя выпалил: - Что особенного натворил Нерон, в чем интересно, видите вы его невероятную жестокость? Лучше бы пригляделись к тому, что творят современные нероны. Что за развлечения их томили в майданеках, освенциумах, гулагах? Забыли! А каковы милые шутки благообразного дядюшки Сэма? Милый дядюшка хватил по японскому городу бомбищей, узлопал в нем сто тысяч. А через три дня по другому городу хватанул – еще семьдесят тысяч ухлопал. За три дня – двести пятнадцать тысяч убитых и искалеченных и хоть бы что! Вот бы подивился Нерон, воскресни он на минуту, такому размаху! Нерон убивал десятками и сотнями, повергал в ужас древний мир, было такое, было, не будем спорить, а нероны двадцатого века громоздят пирамиды из десятков миллионов трупов и им хоть бы что. Мы, несчастные недоумки, привыкли к подобному масштабу злодеяний. Так не лучше ли вернуться к веселому, талантливому, щедрому распутнику Нерону, грешившему, как и все его собраться, но не забывшему делать добро?! Последние мои аргументы заставили Балабуху задуматься. Некоторое время он изучал пол, устланный разодранным в клочья линолеумом, а затем рявкнул: - Не разрешаю! Вы меня поняли? За-пре-щаю! Или вы выбросит из головы подлеца Нерона, или я вас выброшу из сектора, а может быть даже из института. И чтобы больше никакой самодеятельности! Это вам не клуб пожарной охраны! Ужас! Ужас! Ужас! Я повержен. Столько трудов и все они пропали даром. Нет, нет, принять такой исход событий я никак не могу. О, сколько раз твердили миру: деспотизм и наука не совместимы. Ах, невежда, обскурант, рутинер! Я злился, негодовал, да что толку от глупых эмоций! Действовать надо, действовать, и главное – доказать, что я не из тех, кого останавливают преграды. Вечером поделился переживаниями с Авушкой. - Ой, Артёшка, - сказала она, прижимаясь ко мне, - скажи, только честно, зачем тебе всё это надо – Нерон, эта перелицовка? - Я люблю справедливость, девочка. - Брось! Какая тут справедливость! Твой Нерон не хорош, даже очень. Вчера я специально перечитывала Гнея Синеуса. Твой Нерон, когда убили по его приказу Агриппину, цинично рассматривал труп, отпуская непристойности. А это грех непростительный, постыдный… Как странно, что ты. Такой умный и принципиальный человек, не понимаешь самых простых вещей. - Мало ли что наплели о Нероне недобросовестные авторы! Если всему верить… - проговорил я мрачно. - Брось, Артёшка! Я чего боюсь? Твоя приверженность к Нерону выйдет для нас с тобой боком. Выговор схлопочешь. И это еще в лучшем случае. А то ведь и выбросят из института, как нашкодившего пса, или в дурдом сдадут с рук на руки. Ведь идея-то твоя, милый, бредовая. Ты что, за дураков нас всех принимаешь, расхваливая Нерона?! - Авушка, извини, но ты просто глупа! – бросил я ей в сердцах. Мы поссорились. * * * До поселения в спасительнице хрущовке мы с Авелиной жили в коммуналке. В соседней с нами комнате коротала век старуха Лоскутова, баб Дусь, как мы ее звали. Проницательная Авелина выведала, что Лоскутова в давние времена отбывала порядочный срок за отравление сожителя. Такая вот забавная старушка жила рядом с нами. Я был уверен, что Лоскутова кое-что смыслит в полезных химических веществах. Никто в нашей коммуналке не видел не то чтобы клопа или таракентуса, муха не залетала в наши пределы – такая отличная здесь была санитарная обстановка. Шел по знакомой улице. Мимо с воем промчалась пожарная машина. Почему-то стало грустно-грустно. Присел на скамеечку, сгреб носком сухие веточки, бумажки и соорудил маленький костерок. Это у меня привычка такая. Даже в кабинете, когда шефа нет, я разжигаю крошечный костер из использованных спичек и бумажек. Стал замечать, что часто скучаю по службе в пожарной охране. Малыш, гуляющий с молодой мамашей, заинтересовался моим костром, потом принес веточку и бросил ее в огонь. Мы понимающе посмотрели в глаза друг другу. Лоскутову я застал в добром здравии. - Тебе от чего, сынок, снадобье-то, от мыша или от прусака? – спросила она, поправляя фиалковые волосы. С помощью ярких красок баб Дусь пыталась приманить признак давно минувшей молодости. - Пес, баб Дусь, занеможил, мается, хочу облегчить ему переход в мир иной. - К ветеринару веди кобели, кольнет – и кранты. - Слишком жестоко, баб Дусь, он ведь всё понимает, куда его ведут, зачем. Нет ли у тебя подходящего снадобья, чтобы быстро и безболезненно? - Какой породы? - Кто? - Кто-кто! Кобель! - Сенбернар. Здоровый такой. С годовалого теленка. - Сейчас пошукаю. – Она подошла к шкафу, покопалась там и достала темный пузырек. - Кошачья петрушка, иными словами, - цуката. - Цикута? - Она самая. Эффекта жди через три-четыре часа после приема, шурики сразу на бочку, - она выразительно пошевелила пальцами. - Шуршики выложу немедленно, - ответил я строго, - но срок эффекта меня совершенно не устраивает. Сделай, баб Дусь так, чтобы пес разок лизнул и сразу же откинул хвост. - Так ведь снадобье тогда надо пять раз переваривать, - недовольно протяла она. - Вот и переваривай, а я пока шуршики подготовлю. * * * Долго рассуждай, да скоро делай – таков мой девиз. Балабуха, шеф-придира, профессор кислых щей, ублажал себя чайком, к которому имел особое пристрастие. Чай он приносил с собой в литровом термосе. Через каждые полчаса нацеживал желтовато-золотистую жижу в чашечку с зеленым ободком и смаковал. Из стола доставал конфетки-монпансье, по одной, или крошечные, будто для лилипутов изготовленные печенинки, изредка отправлял их в рот. Священнодействовал. Что ж, смакуй чаек и конфеты-монпансье, весели душу. Принесло тебя, друг, в дверь, вынесет в трубу. Не обижайся. Действовал я, как Юлий Цезарь в Галии: смело, решительно, молниеносно. Дождавшись, когда Семен Семенович засеменил в нужное место, а делал он это часто вследствие пристрастия к чаепитию, я вбухал в его термос кошачью петрушку из темнокоричневого флакончика. Не прошло и часа, как Балабуха, мурлыча глупую песенку про «чудо-остров», на котором «жить легко и просто», потянулся к термосу, изукрашенному аляповатыми тюльпанами. Юпитер, милостивый, всемогущий, имей милосердие неизреченное, от всяких бед мя освободи, сын божий, помилуй мя! Признаюсь, я не выдержал нервного озноба, выскочил из кабинета, замер у самой двери, прислушиваясь: Чудо-остров, чудо-остров,
слабо доносилось из-за двери. И потом – тишина. Будто вихрь меня подхватил, - помчался в туалетную. Святы божий, святы крепки, спаси меня и укрепи. Свят, свят, свят! Возвращался медленно, ноги казались ватными, тело била дрожь, а во рту стало совсем сухо. Выждав несколько томительных минут, осторожно вошел в кабинет. Балабуха сидел в прежней позе с лицом совершенно белым и неподвижно застывшим взглядом. Он был мертв! Так просто? Это не вероятно! Первое, что я сделал, это кинул темный флакон, термос и чашечку с зеленым ободком в заранее припасенный пакет. А его запихал а свой портфель. Справившись с нехитрой задачей, поднял в секторе тревогу. Вот тут и началось. Крики. Ахи. «Скорая»… Возвращаясь с работы пешком, я постоял несколько минут на мосту, как бы любуясь пестрыми струями Совушки, пересекающей наш небольшой город в самом центре. Улучив удобный момент, швырнул в середину потока секретный пакет. Воды его поглотили мгновенно. Вот и всё. * * * Похороны Семена Семеновича прошли вполне прилично. Я заметил, что на похоронах научных и творческих работников обычно царит сдерживаемое чувством приличия приподнято-радостное оживление. Так было и на этот раз. Провожающие осторожно рассказывали друг другу анекдоты, потихоньку хихикали, улыбаясь чему-то, радуясь, как засидевшиеся в душных квартирах дети, которых нерадивые бонны вывели наконец не прогулку. Но вот раздался зловещий страшный стук – забивали гроб. Всё оцепенело. О, этот стук! Он будто знак с того света, напоминающий каждому о его горькой участи. Энергично орудуя кетменями (мотыгами) и лопатами, могильщики закапывали яму, подняв облако пыли. Что неприятно, так это пыль. Всего три дня назад Семен Семенович, еще живой, горячий, бодрый, попивал чаек, напевая любимые песенки, сегодня же его бытие – бытие пыли. Да, желтая, пушистая холодная пыль стала его уделом и скоро он смешается с нею. Вечером я с удовлетворением отметил, что душа моя ликующе-спокойна. Я сделал то, что должен был сделать, и совершенно спокоен. Какой мудрец наплел нам о муках совести убийцы, о трагическом ощущении разрыва с миром людей? Что за чушь! Нет-нет, я спокоен, я хладнокровен и я торжествую как человек, успешно завершивший трудное дело. |
www.moritс.narod.ru © Юрий Мориц. Авторский сайт. Все права защищены.
|